Как вырастить богатого и счастливого ребёнка? Отвечает детский психолог Александр Колмановский

Александр Колмановский, психолог с более чем тридцатилетним стажем, специалист по семейным и детско-родительским отношениям, начинает с главного: он не сторонник коротких списков рекомендаций в стиле «четыре шага к успеху». Однако если выделить самое важное для воспитания счастливого ребёнка, это будут две вещи, которые работают как фундамент всех остальных отношений.

Первое — обеспечить ребёнку максимальную безопасность в отношениях. Речь не о физической безопасности в первую очередь, а о психологической. Родитель должен быть для ребёнка абсолютно безопасным человеком. Ребёнку не должно быть страшно или трудно прийти с любым, даже самым рискованным признанием. Он должен быть уверен, что не столкнётся с изумлённо вскинутыми бровями, с цоканьем: «Как же так, как ты себя ведёшь, где ты это слышал?» и тому подобными реакциями.

Эта безопасность — не просто комфорт, это условие для развития осознанности, самостоятельности и здоровой психики. Когда ребёнок знает, что родитель его не осудит, он может быть честным. А честность с самим собой и с родителями — это путь к тому, чтобы понять себя, свои желания, свои границы.

Главная деформация родительского сознания: «Это мой ребёнок»

Второй ключевой момент — это то, что наши отношения с детьми деформирует само сознание владения: «Это мой ребёнок». Колмановский говорит об этом буквально, не для красного словца. С рождения ребёнок действительно был ещё не человеком, а детёнышем, как животный детёныш, как щеночек. И естественно, родитель полностью им управлял — это было нормально и неизбежно. Но с тех пор поселяется очень прочная, очень долгоиграющая иллюзия, что родитель и дальше может и должен делать с ребёнком то, что кажется правильным — с пятилетним, с десятилетним, с пятнадцатилетним.

Ребёнок ведёт себя неправильно? Родителю кажется, что это надо пресечь, исправить. Хорошо было бы исправить, но это невозможно сделать такими же простыми движениями, как с младенцем — запретить или заставить. Эти методы не работают, более того, они разрушают отношения и блокируют развитие ребёнка.

Модель дружбы как ключ ко всем решениям

Колмановский предлагает модель, с которой надо сравнивать любой свой диалог, любой сюжет с ребёнком. Это дружба — в самом простом общечеловеческом смысле слова.

Представьте: ваш друг или подруга, ваша сверстница, делает что-то вопиюще неправильное. Прислушайтесь к себе — какие у вас возможности это немедленно пресечь или немедленно развить навык чего-то другого? Нулевые. Более того, если вы всё-таки попытаетесь что-то сделать, пусть даже корректно и осторожно, это изменит отношение не к предмету обсуждения, а к вам.

То же самое с детьми. Ровно то же самое. Если ребёнок не любит читать — это проблема, но она не решается тем, что его заставляют читать или заставляют учить уроки. Это только усугубляет проблему, окончательно отбивает охоту. Если ребёнок грубит — это не потому, что он считает грубость правильной. Он видит, как корректные люди друг с другом разговаривают. Если он грубит, то по той же причине, по которой иногда грубят взрослые: когда ему плохо, когда он в напряжении. Ребёнок движим этим состоянием, этими эмоциями.

Инструмент «180 градусов»

Колмановский постоянно возвращается к этому инструменту на протяжении всего разговора. Он старый, банальный, древний как мир, сбитый-пересбитый, но неизменно самый действенный: как бы это было по отношению ко мне?

Вот конкретно как бы это было по отношению ко мне, если бы мой партнёр, друг, коллега так со мной поступил?

Примеры в беседе множатся:

• Муж приходит домой, окидывает взглядом вымытую посуду, оценивает качество чистоты и говорит: «Сегодня тебе 400 рублей» или «4000 рублей». В горизонтальных отношениях это вызывает нервный смех, это недопустимо.
• Женщина говорит мужчине: «Знаешь, мне не охота сегодня идти на йогу». Он отвечает: «Милочка моя, ну есть такое слово — надо». Если он регулярно так разговаривает, это что-то неуместное в отношениях.
• Мужчина говорит женщине: «Я тебе полностью всё обеспечиваю — одежда, еда, жильё, всё. Зачем тебе деньги?»

Во всех этих случаях мы моментально чувствуем неправильность, унижение, нарушение границ. Почему же с детьми мы считаем это нормальным?

С какого возраста применять модель дружбы?

На вопрос, есть ли возрастные градации, когда можно начинать относиться к ребёнку как к другу, Колмановский отвечает радикально: с пренатального периода. Буквально так.

Заранее привыкать к тому, что это существо — не объект распоряжения, не объект вообще, а субъект, которого родителю надо сопровождать до тех пор, до такого возраста, когда у него сама созреет самодостаточность, дееспособность, и он сам выпорхнет из гнезда. Иногда это происходит в 15 лет, иногда в 25, иногда в 35.

Если к 25 годам не сформировалась эта осознанность и дееспособность, значит, родители её как-то притормозили. Бессмысленно спрашивать с ребёнка: «Это же взрослый человек, ты же должен понимать или отвечать за свои слова». Он должен. Поэтому родителям надо смотреть, какие их проявления, какое обращение с ребёнком формируют, развивают эту дееспособность, понимание, а какие блокируют.

Никаких универсальных возрастных рамок здесь нет. Готовиться отпустить буквально с рождения. Но «отпустить» не означает дистанцироваться. Подруга всегда присутствует в жизни — где-то сочувственно, где-то помогает. И никогда не наступает такого времени, когда нужно «отпустить» в смысле отстраниться.

Родительский контроль в традиционном понимании — когда родители иногда до 40 лет контролируют детей, когда молодые люди водят девушек к маме «на подтверждение», когда нет сепарации — всё это признаки того, что дружеского сопровождения не было изначально.

Колмановский подчёркивает: изначально контроля не должно быть. Это должно быть дружеское, приятельское сопровождение. Родители должны с ребёнком просто делиться лайфхаками, которые у них есть, а ребёнок ещё не знает.

Гаджеты и телефоны: как и когда давать

Это один из топовых вопросов современных родителей. Как найти грань: с одной стороны, не допустить преждевременного привыкания к играм, планшетам, мультикам; с другой — избежать ситуации, когда у всех сверстников есть телефон, а у моего ребёнка нет, и он чувствует себя не таким.

Колмановский говорит: грань нащупывается самой жизнью, самим ребёнком. Оттягивать надо как можно дольше, но не назидательно, не со словами: «Нет, тебе ещё рано, ты ещё маленький». Надо стараться, чтобы ничто в этом сюжете ребёнку не провоцировало желание.

Понятно, если родители сидят в телефоне, а ребёнок возится рядом на диване — это большой соблазн. Когда надо стараться как можно дольше этому соблазну его не подвергать. Но в какой-то момент неизбежно родители видят, что ребёнок начинает тянуться — и тогда надо начинать давать.

Или если удалось дотянуть до того возраста, когда ребёнок идёт в первый класс, а у всех уже есть телефоны. Как правило, эта потребность развивается гораздо раньше.

Правила использования гаджетов

Назидательно сечь эту потребность нельзя — она только воспалится. Но надо, чтобы ребёнок видел одновременно две разные вещи:

Первое: родители дают телефон или планшет добровольно, проактивно, а не реактивно. Не потому, что он закатил истерику, задёргал за рукав. Родители видят его разрастающий интерес и говорят: «Смотри, вот тут есть такая игрушка, можешь поиграть» или «Пофоткай».

Второе: это сразу сопровождается точной жёсткой дозировкой. «Знаешь, телефоном можно пользоваться в зависимости от возраста столько-то минут в день». Трёхлетний, даже шестилетний ребёнок не будет вникать, откуда этот показатель взялся. Это родительское распоряжение.

Каждый родитель, зная своего ребёнка, лучше любого психолога эту дозу отмерит. Но она должна быть железобетонной. Допустим, шестилетнему ребёнку — 15 минут в день.

Критически важно: это не договорённость

Она должна быть железобетонной, и одновременно — это не ответственность самого ребёнка. Надо понимать, что это не договорённость. Ребёнок не мог с этим не согласиться, не мог не подписаться. Это не договорённость — это родительское распоряжение.

А значит, это родительская ответственность, чтобы это распоряжение было выполнено. Родитель разрешил 15 минут — через 20 минут заходит, ребёнок всё ещё в планшете. Нет основания говорить: «Как же так? Мы же с тобой договорились!» Это родительская ответственность — через 15 минут прийти. А ещё лучше — через 10 минут заранее, за 5 минут до дедлайна предупредить. Дети легче переносят, когда им говорят: «Сашок, через 5 минут всё».

И это должно быть действительно железобетонной стеной. Если ребёнок начинает канючить (а он точно начнёт канючить, это естественно), родитель не должен начинать переговоры: «Ну как ты не понимаешь? Подумай, ведь видишь, у тебя глазки устают, ты начинаешься тормозить…»

Ребёнок слышит, что ему предлагают переговоры, и жадно в них включается.

Что делать: физически забрать

Надо просто физически забрать и выключить, какой бы истерикой это ни было встречено. А вот дальше можно комментировать — уже отобрав — почему всё, почему действительно вредно.

Любой медицинский факт можно сказать двумя противоположными интонациями: назидательной или сочувственной. Не технически сочувственной, а действительно сочувственной.

Можно сказать: «Как ты не понимаешь, что это вредно?» или «Как я могу тебе верить или договариваться?» — это назидательно.

А в альтернативном случае родитель отбирает телефон и говорит: «Сашка, я понимаю, как это лакомо. Я сам бы, наверное, заигрался. Знаешь, сейчас точно больше нельзя. Это вредно».

Через заботу, но настойчиво. Границы держим, никаких переговоров.

Колмановский уточняет: он бы не назвал это заботой, потому что это слово вводит родителей в заблуждение. Он называет это эмпатией, сопереживанием, сочувствием — реакцией на сиюминутные чувства ребёнка.

Лайфхак: таймер как третья сторона

Екатерина Здорова делится своим опытом: когда именно она забирала что-то или выключала мультики, она была для ребёнка палачом, агрессором. Это вызывало больше негатива. Но когда она ставила таймер на те же 15-20 минут и говорила: «Вот таймер прозвенит, и мы выключим телевизор» или «я заберу планшет», то как будто виноват не родитель, а таймер. Истерик было в разы меньше.

Колмановский благодарит за эту подсказку и говорит, что будет её тиражировать. Это действительно работает, потому что появляется третье лицо — авторитет переложен.

Аналогичный приём работает с чисткой зубов: не «я тебя заставляю», а «врач сказал». Екатерина даже приходила к врачу заранее, до ребёнка, и «подговаривала» его сказать определённую фразу. Потом ссылалась на авторитет специалиста. Ребёнку легче соблюдать не только мамины наставления, но и когда есть внешний авторитет — врач, таймер.

Чтение и развитие: почему детям трудно с длинными форматами

Многие родители замечают, что современным детям тяжело даётся чтение длинных историй, длинных сказок. Им трудно учиться по традиционным форматам, смотреть длинные видео. Зато легче даются интерактивные форматы — аудиосказки, игры. Раньше же учились по скучным учебникам и тетрадкам, а сейчас всё хотят сделать привлекательным, образовательным. Стоит ли это делать и как облегчить детское обучение?

Колмановский напоминает: мы сравниваем нынешние методические пособия с нашими скучными, но ведь наши скучные предыдущее поколение точно так же с завистью сравнивало со своими, ещё более скучными. Полтора века назад никому не приходило в голову делать учебники зрелищно привлекательными.

Этот процесс идёт давно, он непрерывный, постоянно будет идти дальше. Конечно, любая интерактивность очень оживляет.

Но проблема в другом: детям всё труднее даются длинные, крупные формы. Это правда. Но это не особенность детей и не особенность педагогики — это особенность развития формата современной культуры. Она стремительно становится клиповой. Это какой-то тектонический, глубинный процесс, с которым ничего не поделаешь, к сожалению.

Как приобщить к большим форматам

Надо стараться как можно больше ребёнка приобщать к большим форматам. Но, повторяет Колмановский, любая назидательность быстро отбивает охоту и удовольствие к предмету этой назидательности.

Как это реализовать? Просто читать ребёнку. Читать ребёнку вслух. И не что-то развивающее, не что-то высокоорганизованное, не что-то, что надо прочитать по программе, а что-то такое пустое и летвоное, но что ему немедленно лакомо, чтобы он с нетерпением ждал следующего вечера, когда ему 20 минут на ночь почитают.

Речь не о личном примере (хотя и он важен). Речь о том, чтобы закинуть ребёнку в голову непосредственное удовольствие от этой материи. Если это удовольствие будет достаточно велико, ребёнок сам постепенно начнёт перехватывать эту книжку, начнёт читать сам.

Начинать надо с интересных для ребёнка книжек, а не сразу заставлять читать физику или обществознание.

Как мотивировать ребёнка: к чтению, к уборке, к любым действиям

Это один из самых частых родительских вопросов: как замотивировать ребёнка читать, убираться, учиться — добавляйте по списку бесконечное количество дел. Возможно ли вообще замотивировать ребёнка, особенно если он не проявляет интереса? Родители переживают: если отпустить, распустить, вырастет дворником, а не бизнесменом.

Колмановский начинает с конца. Он очень не советует родителям ставить перед собой цель растить ребёнка-бизнесмена, вообще делать акцент на успешность и бизнес.

Два мотива деятельности: самореализация или самоутверждение

В любой деятельности есть два совершенно разных мотива: самореализация или самоутверждение. Это условные крайности, в реальности все находятся где-то в промежутке.

Конечно, ни один человек не свободен от потребности в самоутверждении, но вопрос пропорции. Человек тем счастливее себя чувствует, чем в большей степени ему повезло с самореализацией — с деятельностью, в которой он чувствует себя наиболее органично, ради которой он с удовольствием просыпается хоть несколько раз в неделю, зная, что днём его ждёт именно это. Деятельностью, которой он занимался бы даже бесплатно, если бы жизнь позволяла. Он бы жаловался, досадовал до чёрта, что не платят, но если бы жизнь позволяла, был бы готов этим заниматься бесплатно.

Очевидно, что бизнес — это прямо противоположное. Это самоутверждение, потребность стать мощным, создать финансовую империю, много заработать. Во всех этих направлениях можно очень преуспеть и прожить жизнь в неврозе.

Мотивация к чтению

Как мотивировать к чтению, уже обсудили: дать ребёнку почувствовать непосредственное удовольствие от этой материи. Делать это можно только читая ему.

Мотивация к уборке

Очень важный вопрос. И надо ли вообще? Надо, обязательно надо, попытаться.

Но может не получиться даже при самых правильных попытках, потому что, как показывает жизнь, приверженность к уборке и организованности — это вопрос психотипа человека.

Что такое уборка, чистота, аккуратность, порядок? Это объединение подобного с подобным, структурирование пространства. Банановая кожура в одном месте, а носки — в другом.

Если у человека совсем другой психотип, можно попытаться чуть-чуть в нём это подразвить, насколько получится. А бывает, что человек такого психотипа, но вырастает страшным неряхой именно из-за родительской назидательности — ему отбили охоту.

Как развить участливость

Колмановский задаёт встречный вопрос: почему досадно, когда взрослый партнёр по общежитию, по квартире не принимает участие в уборке?

Ответ: если человеку нравится жить в чистоте, то обидно, что он делает, а партнёр не делает. Почему обидно? Потому что трудно. Партнёр нагружает.

Значит, нам надо, чтобы в ребёнке развилась участливость. Чтобы он был не безразличен к тому, что родителям трудно.

Просьба как единственная здоровая мотивация

Как называется форма обращения одного человека к другому, когда я хочу от него чего-то, что мне надо, ему не надо, а вот мне надо? Просьба.

Единственная здоровая, эффективная мотивация для ребёнка — это обращение родителя с просьбой.

Чем отличается просьба от всех остальных форм обращения? Может быть отказ. Просьба интенционно несёт в себе возможность отказа. И не просто отказа, а безопасного отказа, который не вызовет поджатых губ, выразительной спины, слов: «Ладно, ты меня тоже очень попросишь, жизнь велика».

«Детка, ты мне не поможешь?» — «Нет». — «Ну жаль, может в другой раз получится».

Будет действительно жаль, если детка просто так вольяжно, развратно откажет. Но это будет не единственным результатом такого оборота. Другим будет то, что он увидит: это была действительно просьба, родитель действительно реально с ним считается, как со сверстником, как с ровней.

И будет очень маловероятно, просто психологически недостоверно, что буквально в следующий раз (может, и в этот раз), когда детка имеет реальную возможность помочь, он просто откажет.

Вторая характеристика просьбы: сюжетная честность

У просьбы есть ещё один показатель, прозвучит мудрёно, но Колмановский расшифровывает: просьба должна быть сюжетно честной.

Все моментально чувствуют, когда человек обращается с просьбой, хотя ему самому легко это сделать. Обращаться с просьбой надо не когда родитель улучил момент как-то приобщить ребёнка к уборке, а когда это действительно надо.

Пример: ребёнок встал из-за стола, не убрал за собой тарелку, а у родителя есть лёгкая возможность это сделать. Если родитель 10 раз это за ним сделает, не стиснув зубы мучительно, не воздев глаза к потолку, потому что сейчас есть ресурс — вот тогда на одиннадцатый раз, если сказать: «Санёк, прости, сейчас убегаю, можешь убрать?» — очень маловероятно, чтобы он в это не включился.

Мотивация к учёбе: самое трудное

Это самое трудное, потому что эта важная задача находится в контексте школы. А школа — это просто дизастр. Правда, школа — это для ребёнка длительный болезненный стресс. В любом классе.

Посмотрите, как 1 сентября первоклассники бегут, рвутся в школу с гладиолусами выше их ростом. Они ещё не знают, что ждёт. И как в это же время семиклассник хмуро плетётся на занятия нехотя.

Давайте отрешимся от школы на минуту

Колмановский предлагает временно отрешиться от очень трудного взаимодействия со школой и представить, что нет никакой школы, а родитель сам должен мотивировать ребёнка к учёбе.

Что для ребёнка является реальным мотивом? Конечно же, не понимание, что это пригодится в дальнейшей жизни. Интересно — вот что мотивирует.

Это для ребёнка пустой звук — «пригодится в жизни». Вспомните себя детьми. Это понимание пришло сильно после школы. И, наверное, тщетно считать, что можно ребёнку сократить этот опыт.

Интерес, конечно, да. Но что может этот интерес поддержать, а что очень быстро убрать? Ощущение своей успешности в этой деятельности, удовольствия от себя в этой деятельности.

Метафора с кубиками

Двухлетний ребёнок складывает башенку из кубиков, она рассыпается, он сопит, пыхтит, опять складывает.

Вариант 1: Подходит взрослый, говорит: «Знаешь, у всех деток рассыпается. Я был маленький, у меня тоже рассыпалась. Потом будет получаться. Сам справишься. Хочешь, я тебе помогу?» — «Нет». — «Хорошо, только свяжись, если что, на втором этаже». Этот ребёнок будет возиться с кубиками столько, сколько есть у него интереса и ресурса.

Вариант 2: Взрослый подходит и говорит: «Миленький мой, ну надо постараться, в жизни просто так ничего не даётся. Включи голову, а всё». Ребёнок моментально поджимает уши и хвост. Эта деятельность небезопасна. Там ему может прилететь.

Школа делает это оценочностью

Школа ровно это и делает — оценочностью. Оценки вообще — это аналог физических наказаний.

Для того чтобы показать ребёнку, что «корова» пишется не через «а», а через «о», достаточно его «а» перечеркнуть, написать наверху «о». Двойка под этой коровой — это аналог действительно удара линейкой по пальцам.

Если бы учителям лет 150 назад сказали, что надо убрать физические наказания в школах, они бы искренне изумились, не полемически, просто действительно: «А как же тогда?»

Очень грустно видеть наивность школ, где вроде бы это поняли и в начальной школе убирают отметки (в первом классе), заменяя их бабочками и цветочками. Просто другая графика — отметки ровно такие же по существу.

Что делать родителям

Бедному родителю надо вертеться ужом:

• С одной стороны, экранировать ребёнка от неизбежной оценочной системы школы.
• С другой стороны, по тем же поводам, предметам, что проходит школа, или как-то параллельно прививать ему ощущение успешности от себя в этом: «Как здорово запомнил!», «Как интересно написал!», «Как нам рассчитать — просчитай, на сколько молока надо на неделю закупить».

Роль репетиторов

Колмановский подтверждает: репетиторы — это большое подспорье, очень важное. Но этот репетитор должен быть очень вменяемым, перед которым можно поставить понятную, близкую ему задачу: не подтянуть ребёнка по отметкам или не подготовить его к ЕГЭ, а с первых минут построить так первый урок, чтобы ребёнок почувствовал свою успешность и безопасность, даже если для этого придётся спуститься на одну-две ступени ниже школьной программы.

Мотивация к школьной учёбе не нужна

Когда говорилось про мотивацию, надо иметь в виду, что родителям не надо никак ребёнка мотивировать к школьной учёбе. Это ни для чего не нужно.

Школьная учёба ребёнку очень редко идёт впрок. А кроме того, мотивация учиться в школе — это прямая профессиональная ответственность школы и только школы.

Если учитель вызывает родителей и говорит: «Ваш ребёнок невнимательный на уроке или плохо занимается», ему правильно ответить: «А ваш ученик дома плохо ест морковку и не тщательно моет руки».

Это их профессиональная ответственность. Если они не вызвали у ребёнка интереса к уроку, чувства безопасности — Бог с ними, с любыми отметками.

Что делать, когда ребёнок пришёл огорчённым

Надо ребёнка, который пришёл из школы огорчённым — разрисовал дневник двойками, — не искать за что похвалить, а безо всякого взрослого ханжества просто ему посочувствовать.

«Катька, представляю, как тебе паршиво под эту училку. Я бы, наверное, уже просто умерла или убежала бы».

Не надо отказываться от таких комментариев в пользу: «Ну знаешь, это взрослый человек, надо учителя уважать». Учителя хорошо бы уважать, но для этого учитель должен вызывать уважение, а не страх и протест.

Мама, которая сама боится школы

Екатерина Здорова делится: многие родители сами боятся, что их вызовут в школу. Она видела мамочек, которые стоят вся в напряжении, нервничают, что вот им сейчас учитель «вставит в тык» за ребёнка, и им прямо стыдно, что они какие-то плохие матери, надо усерднее заниматься с ним дома.

Чаще всего мы себя с ребёнком соединяем: если мой ребёнок плохо учится, то и я плохая. Почему это так травматично?

Колмановский отвечает: вот эта мама, которая в понятном раздрае ждёт объяснения с трудным учителем, — она и есть проблема. Ей важно понять, что она есть. Это не её вина, это страх.

То, что она является проводником этого школьного стресса вместо того, чтобы дома экранировать ребёнка, — это очень неправильно, но это не её вина. Ей надо понять две вещи одновременно:

1. Это очень неправильно.
2. Её вот так деформировал ровно такой же её собственный школьный опыт.

И теперь очень важно, чтобы наш ребёнок не получил эту эстафету из наших рук, а вышел бы из-под нас, из-под своей школы хоть чуть-чуть, но более устойчивым.

Зачем вообще дети ходят в школу?

Закономерный вопрос: зачем наши дети вообще ходят в школу? Все ходят, не понимают зачем, но мы все ходим, готовимся к экзаменам, хотя не то сейчас время, когда мы точно знаем, что отучимся и будем 40 лет работать инженером на заводе. Всё так быстро меняется, но тем не менее мы продолжаем по этой схеме.

Колмановский отвечает честно: школа — это главным образом институт социальной организованности, а не образования. Это необходимо, потому что иначе непонятно, как организовать детей среднего, старшего и даже младшего школьного возраста. Их туда все вынуждены, простите за резкость, загонять. Действительно, это так.

Если бы сейчас министром просвещения или президентом стал какой-то очень вменяемый человек, который это всё понимает, он бы не смог эту систему взять, отменить, разрушить. Она внутри себя постепенно неизбежно развивается, но не год за годом, а десятилетие за десятилетием, может, век за веком.

Одно дело — министру просвещения заботиться о государственных масштабах. А наше родительское дело — защищать и печь нашего ребёнка. Его интересы, кроме нас, никто правильно понимать и защищать не будет.

Карманные деньги: давать или не давать

Екатерина Здорова, как финансовый консультант, считает, что карманные деньги детям давать нужно, и чем раньше, тем лучше (учитывая, конечно, особенности — монетки, чтобы не проглотил, не подавился).

Но многие мамы не согласны и говорят: если у моего ребёнка всё есть — еда, одежда, я закрываю все его потребности, — зачем ему деньги?

Инструмент «как бы это было по отношению ко мне»

Колмановский снова предлагает инструмент: представьте, дорогие женщины, мужчина говорит своей женщине: «Я тебе полностью всё обеспечиваю. Одежда, еда, жильё, всё. Зачем тебе деньги?»

Такие случаи есть, и они бесконечно показательны.

Деньги нужны не для того, чтобы закрыть какие-то незакрытые потребности. Они нужны для ощущения свободы выбора, свободы поведения. Ровно для этого.

Они могут не развить никакой финансовой осознанности — это видно на многих примерах. Финансовая осознанность развивается или не развивается другим способом, не наличием или отсутствием у ребёнка денег.

А вот эта свобода совершенно необходима. Иначе у ребёнка будут проблемы с социализацией. А кроме того, у него будет ощущение — как это негромко и неожиданно прозвучит — что родители его не принимают. Родители ущемляют его в том, в чём вообще-то могли бы нормально спокойно пойти навстречу.

Размер суммы и гарантированность

Другое дело, что размер этой суммы, естественно, должен быть вычислен и очень определён. Он должен быть очень определён, и эта сумма должна быть ребёнку гарантирована.

Хоть у него пятёрка, хоть двойка, хоть он признался в трудной правде, хоть цинично наврал. Это его как его зубная щётка. Никогда не должно быть ничем не прекращено.

Платить ли детям за оценки

Один из самых спорных вопросов. Екатерина рассказывает историю: кто-то из известных людей платит детям за оценки — пятёрка 500 рублей, двойка обнуляет все оценки за неделю, тройка минус 500 рублей, четвёрка 250 рублей.

Мнения расходятся. Кто-то считает это нормальным, кто-то категорически против.

Екатерина, как финансовый консультант, видит противоречие: если платить 500 рублей за пятёрку, и ребёнок приносит по две пятёрки в день — это 1000 одному, 1000 второму, 10 000 в неделю, 40 000 в месяц. Дороговато для среднестатистического бюджета. А платить по 10 рублей — не будет мотивировать. И попадаем в ловушку: в первом классе 500 рублей уместны, а в одиннадцатом?

И вообще, надо ли поощрять деньгами именно оценки? Что дальше — в институте тоже платить?

Инструмент «180 градусов»

Колмановский снова применяет инструмент. Представьте: муж приходит вечером домой, окидывает взглядом вымытую посуду, качество этой чистоты и говорит: «Сегодня тебе 400 рублей» или «4000».

В наших горизонтальных отношениях это вызывает нервный смех, совершенно недопустимо. И опять нас подводит, очень дезориентирует представление: «Ну это же мой ребёнок». Да, это мой ребёнок, но психика совершенно такая же и механизмы взаимодействия такие же.

Если ты в принципе мне можешь давать эти 500 рублей в день, почему я должен их заслуживать? Это развивает ощущение условной принятости: я хороший, я принят только когда, только если удовлетворяю каким-то условиям. Получил пятёрку, вынес мусор и так далее.

Два мотива: содержательный или конкурентный

Кроме того, есть два разных мотива в учёбе, как вообще в любой деятельности: содержательный мотив или конкурентный. Они несовместимы, они друг друга исключают.

Если ребёнок знает, что он сегодня получил пятёрку по географии, он точно не будет учить завтрашний урок географии. Его не вызовут, ему это ничего не надо.

И потом он вообще начинает ориентироваться на эту конъюнктуру: какой учитель какой ответ больше любит, когда высунуться, когда, наоборот, умолкнуть. И это неизбежно вытравливает у него интерес к существу дела.

Как действительно, почему вода — все предметы сжимаются при охлаждении, а она после 4 градусов начинает расширяться? Как это Пушкин, такой молодой и азартный человек, в страшной глухомани писал такие энергичные, солнечные вещи?

У него пропадает содержательный интерес к учёбе. Он воспринимает это как бизнес-проект.

Вывод: от всей души Колмановский не советует платить за оценки.

Платить ли за домашние дела

Следом возникает вопрос: стоит ли как-то разделять домашние дела детям? Например, в своей комнате ты порядок поддерживаешь самостоятельно, кровать заправляешь — это твоё пространство. Но если ты сходил в магазин, потому что я не мог, или что-то сделал — могу ли я заранее договорившись заплатить ребёнку за какую-то домашнюю работу?

Снова инструмент «180 градусов»

Неважно, кто мужчина, кто женщина. Один другому говорит: «Знаешь, я сейчас не могу выполнить часть работы». Другой говорит: «Ну, заплати мне, я выполню».

Почему? Это наши родственные, внутрисемейные, очень тёплые человеческие отношения, которые совершенно несовместимы с бизнесом и коммерческими отношениями.

«А если у него всё есть, зачем стараться?»

Иногда слышат такое мнение: ребёнок учится в институте на дневном отделении, приходит домой, у него всё есть в холодильнике, деньги дают, стипендия — он только учится. Всё настолько хорошо, что какой смысл дальше развиваться, если у меня и так всё есть? Мама купит квартиру, папа купит машину, за квартплату платить не надо. Всё, можно сидеть, учиться, потом играть в компьютер.

Как почувствовать, когда нехватка чего-то стимулирует к достижениям?

Два разных специалиста

Колмановский предлагает представить двух разных врачей или юристов.

Первый пошёл в профессию, потому что чувствовал нехватку. Ему очень хотелось поднять свой уровень жизни, что-то о себе заявить.

Второй пошёл в профессию, потому что он почему-то ей очень заинтересовался в юности.

Вы понимаете, насколько они будут разными специалистами, насколько разнокачественно?

Это иллюстрация той проблемы, о которой говорит Екатерина. Это иллюзия, что ребёнок и молодой человек, который живёт благополучной жизнью, будет инертным и опущенным.

Нет, он будет активным, потому что жизнь очень интересна, потому что есть отношения, потому что повезло угадать с образованием, которое ему пошло в кассу. Потому что он с родителями не просто живёт вместе, а они друзья, просто дружат.

Человек, которого описывает Колмановский, максимально наполнен куражом к жизни. Он будет движим потребностью не в самоутверждении, а в самореализации. У него будет возможность прислушиваться к чему-то тонкому, тихому, своему.

Почему я туда пошёл? Потому что все пошли или потому, что мне надо? Почему я сейчас улыбаюсь? Потому что мне навязчиво рассказали анекдот или потому, что мне правда смешно?

Вот это та самая осознанность, с которой начался разговор. Она является самым мощным и самым прочным, доброкачественным мотивом к деятельности, к развитию.

Выбор профессии и вуза: что делать в 17 лет

Насколько реальна идея, что дети в 17-18 лет (кто-то в 16) должны выбрать, куда поступить, и уже знать, кем они хотят быть? Есть кто знает — хочу быть пилотом, инженером, врачом. Но есть дети, которые не знают.

Губительная традиция выбирать институт как профессию

Колмановский говорит: это очень важный вопрос. Традиция выбирать институт как будущее профильное, профессиональное образование — губительная, искусственная, культурная традиция, конструкция.

Современные профессии так высокоорганизованы, так комплексны, так сложны, что психика не к 17, не часто к 27 годам не созревает для того, чтобы понять, что действительно моё, а что не моё.

В огромном большинстве случаев эти выборы являются случайными: потому что там есть блат, потому что туда пошёл одноклассник на подготовительный курс, потому что туда пошёл мальчик, в которого девочка влюблена.

Мы уже видим, сколько людей, закончив институт, работают потом по совсем другой специальности. Ещё более грустный сценарий: работают по полученной специальности, не понимая, что они тянут чужую лямку, проживают не свою жизнь.

Идти в институт, но не выбирая профессию

С другой стороны, учиться после школы точно обязательно надо — для поддержания инерции, маховика, для нейронных связей.

Поэтому надо идти в институт, не выбирая будущую работу, будущую профессию, а просто понимая, что в современной жизни общее образование составляет не 6 лет (как во времена Пушкина), не 11 (как недавно), а 15-16 лет.

Идти в институт максимально широкого профиля, который просто формирует менталитет: мехмат, физфак, биофак, экономические факультеты, лингвистические — которые оставляют потом максимально широкий спектр выбора.

С готовностью, когда захотим, переходить с факультета на факультет, из института в институт. Или, закончив институт, потом работать (что точно обязательно надо) и просто жить и вертеть головой по жизни, по сторонам: что тебе интересно, что не интересно, что больше привлекает, что скучно.

И так постепенно по жизни эти две линии могут стянуться в одну. И вот тогда человек пойдёт получать уже профильное высшее образование, которое он воспринимает гораздо более осознанно.

Тесты и профориентация

А как же тесты, которыми занимаются с детьми психологи, помогающие определить, куда сузить — техническое мышление или гуманитарное?

Колмановский: очень хорошо, что ты не знаешь. Не надо в это время пытаться понять, кем ты хочешь быть. Не надо. Счастье, что ты не знаешь.

Что касается тестов — они заведомо сужают образовательную базу ребёнка. Деление на гуманитариев и технарей очень неоднозначно и сомнительно. Любому гуманитарию нужна как можно более широкая, прочная база естественно-научного образования. Без этого его гуманитарность будет висеть зыбким призраком в воздухе.

Не стрессовать родителям

Екатерина говорит: получается, родителям тоже немножко расслабиться? Потому что многие стрессуют в период ЕГЭ, ОГЭ, поступления. Иногда даже родители больше, чем дети.

Колмановский: он старается избегать таких подсказок, как «расслабьтесь, не нервничайте» — это не работает. Родители выпускников в жутком стрессе, и с этим ничего не поделаешь.

Но что можно попытаться сделать — это не нагрузить этим своим стрессом наших детей. Родители переживают, а их надо стараться от наших переживаний экранировать.

Покупать ли детям квартиру

Дискуссионный вопрос. Мнений много: девочке да, мальчику нет; обоим да, обоим нет.

Екатерина видела ситуации, когда родители ставили цель жизни накопить на квартиру ребёнку — 10-15 лет только для этого. Видела и личные примеры, когда родители купили квартиру, а потом без спроса в неё заходят, ничего делать с ней не разрешают, попрекают.

Нет универсального рецепта

Колмановский: сложный вопрос, не видит универсального ответа. Это решается в каждом случае отдельно — в зависимости от возможности семьи (тут комментарии не нужны) и в зависимости от меры осознанности этого выросшего молодого человека.

Что значит мера осознанности? Родитель представляет себе, как он реально будет жить, как будет вести образ жизни, насколько будет сам следить за питанием, распорядком дня, насколько велика опасность, что он, может быть, сдаст эту квартиру в залог или будет её сдавать.

Если родитель считает: «Ладно, попробуем, но я буду его там контролировать» — это точно неправильный вариант. Это, во-первых, практически невозможно, малоэффективно. Во-вторых, немедленно создаёт очень энергичную зону конфронтации.

Ошибка богатых родителей

Бывает, ребёнок растёт в очень состоятельной семье, родители переживают, что у него нет финансовой осознанности. «У нас был очень бедный старт, поэтому мы знаем цену деньгам. Мы хотим, чтобы он тоже её знал, поэтому мы будем его ограничивать — ни квартиры, ни машины, ничего».

Простая формально-логическая ошибка: у этих родителей был бедный старт, потому что у их родителей денег не было. А не потому, что у них были, но не давали.

Когда деньги есть, но их не дают, это развивает не финансовую осознанность, а ожесточённость.

Поэтому это не должно быть причиной отказа студенту в квартире. Если все остальные позиции в порядке, если это осознанный человек, тогда маслом кашу не испортишь.

По половому признаку

«Девочке да, мальчику пусть сам» — есть ли такая корреляция?

Очень по-разному бывает. Никакой гендерной специфики в этом нет. Девочка может быть более осознанной, а мальчик более поверхностным. Или девочка может быть более сексуально озабоченной, или у неё большая конфронтация с непонимающим строгим отцом. Это надо смотреть в каждом случае.

Жертвовать ли собой ради квартиры детям

Правильна ли стратегия, когда родители не просто «есть возможность, год покопил и купил», а прямо копят, во многом себя ущемляя, в отпуск не едут — ради сыночки или доченьки, чтобы была квартира? Будем ли мы как родители ожидать, что наша жертва будет оценена?

Понятное ожидание, но, к сожалению, Колмановский говорит, что должен сказать: отношения с ребёнком — это дорога с односторонним движением. Это надо делать в никуда, не ожидая совсем ничего — ни благодарности, ни уважения к пожилым родителям, ни стакана воды в старости.

Чем меньше ребёнок нагружен этим нашим ожиданием (даже не высказанным, даже внутренним тайным), тем более он, наоборот, отзывчив. А вот это ожидание — «ну как же, смотри, как я для тебя, ты тоже не ответить» — оно неизбежно отталкивает.

Потом родители слышат: «Надо маме позвонить, да, потому что иначе там список недовольства, что вот я ради тебя тра-та-та». И в общем, получается резюме: если мы не можем «сделай добро и брось его в воду» (забыть об этом), то, как будто бы, лучше не создавать этот избыточный потенциал, если покупка действительно очень дорогостоящая.

Лучший подарок детям

Екатерина слышала фразу: «Лучший подарок, который мы можем сделать своим детям — это быть финансово независимыми в старости», чтобы не висеть у них на шее.

Колмановский не согласен: лучший подарок, который мы можем сделать своим детям — это добиться настоящей, самой близкой безопасной дружбы в самом простом общечеловеческом смысле этого слова. Чем больше ребёнок этого имеет, тем более он дееспособен.

Как воспитать ребёнка, который не боится ошибок

Как воспитать ребёнка, который будет вставать, падать, снова идти, снова падать, вставать — которого неудачи не так сильно расстраивают?

Колмановский: это пример, когда хорошо сформулированный вопрос впрямую несёт в себе ответ. Делать так, чтобы ребёнок не боялся своих ошибок.

А что для этого сделать? Понять, почему он боится.

Екатерина: потому что за них будут ругать, конечно.

Неуверенность в себе — это страх не неудачи, а осуждения

Колмановский: очень точно сказано, но мы в этом месте проскакиваем мимо очень важного нюанса. Неуверенность в себе — это страх не неудачи, не ошибки, не того, что у меня курица подгорит или я не справлюсь с трудным учителем нашего ребёнка.

Неуверенность в себе — это страх осуждения за эту неудачу.

И тогда сразу понятно, как делать, чтобы не боялся ошибок. Он не должен сталкиваться никогда ни с каким осуждением, ни с какой критикой, а только с сочувствием, сопереживанием — как в микросюжете с башенкой из кубиков.

История с разобранным телевизором

Колмановский вспоминает собеседника. В глухое советское время, лет в девять, родители ушли из дому, и он по винтикам разобрал цветной телевизор (в советское время это было дело). Ему никто ни слова не сказал. И в 14 лет он уже работал мастером телемастерской. К моменту их разговора ему было 45, он был вполне себе полуолигархом.

А могли его за это наругать, потому что это дорогостоящая была вещь, и отбить вообще всё желание прикасаться к этому.

Только сопереживание

По сути, на любые ошибки надо только сопереживать, сочувствовать — как мы хотели бы по отношению к себе.

Мы, взрослые, сложившиеся, устойчивые люди. Как-то мы страшно накосячили: с кем-то поссорились, куда-то опоздали, поцарапали машину, потеряли бумажник. Делимся об этом с собеседником, партнёром.

Прислушайтесь к себе: для чего делимся, с чем хотим столкнуться? Меньше всего с критикой и с «я же говорила». А с чем хотим? Конечно, чтобы посочувствовали.

Опасение: «А если я буду сочувствовать, он не узнает, что это плохо»

Когда к Колмановскому приходит на консультацию очень критичный, придирчивый муж (или возьмём мужа), и выясняется, что надо своей жене просто сочувствовать со всеми её косяками, его охватывает искренний страх: «А как же тогда? Если она действительно с кем-то ссорится и всё время ссорится, а я буду просто сочувствовать, так она решит, что лафа, она будет считать, что это норм, она не узнает, как я к этому отношусь».

Нам со стороны понятно, что это опасение, хоть понятное, естественное, очень наивное. Нам никому не нужны никакие конструктивные советы и подсказки, чтобы знать, что ссориться плохо и что бумажники терять плохо.

Как справиться с эмоциями родителей в моменте

Как на практике, когда эмоции родителей захлёстывают, справиться? Какая-то самопомощь — подышать, уйти?

Колмановский: как в моменте справиться, я не знаю, и это не очень важно. В моменте, как правило, не сгруппируешься, накрывает и несёт. И ладно.

Главная работа — между моментами

Главная работа происходит между этими моментами, когда потом эта волна схлынула, ты оказался в другой ситуации, сам по себе, один.

Вот тогда, возвращаясь к этому пресловутому моменту, надо представить себе: как бы я хотел, чтобы реагировали на меня в таком же сюжете? Как бы на моём месте реагировал на этого ребёнка или на эту жену человек, который всегда в дзене, свободный от своих детских травм, всегда реагирует просто содержательно?

Понимая, что это — да, она поссорилась, он потерял бумажник, получил двойку, — но это же не потому, что кто-то из них плохой, только потому, что ему плохо.

Вот это называется содержательное понимание, содержательная реакция.

В моменте потом опять накроет, опять понесёт. Но чем больше между моментами занимаешься этой внутренней работой, тем больше постепенно повышается стрессоустойчивость — и не только в отношениях с детьми.

Это тренируемый навык.

Как исправить последствия, если уже наругали

Если ситуация случилась негативная — за разобранный телевизор наругали, — есть ли способы нивелировать последствия, может быть, извиниться?

Колмановский: все родители хоть сколько-то, но неизбежно назидательны. Мы все живые люди. Любого осознанного, продвинутого родителя иногда пробивает и накрывает.

Поэтому этот вопрос относится ко всем нам без единого исключения. И да, надо извиниться обязательно.

Но мы под извинениями имеем в виду не то

Выясняются неожиданные вещи: мы под извинениями и с детьми, и друг с другом имеем в виду совершенно не то, что извинением реально является.

Каков физический или поведенческий смысл извинений? Для чего мне надо, чтобы мой обидчик передо мной извинился — наступил на ногу, съел что-то моё, на меня накричал?

Это важно не для соблюдения политеса. Это важно для того, чтобы у меня была бы хотя бы надежда, что он в следующий такой же раз поступит как-то иначе, что он переосознал, что он точно понял, что это неправильно, и хотя бы попытался себе представить: а как же правильно?

Пример с мужем

Сложный муж, нервопатичный, раздражённый, приходит домой, к чему-то придирается. Почему ребёнок до сих пор не спит? Почему посуда не мытая? Это вообще разбросано.

А в какой-то раз он приходит и говорит: «Слушай, Катька, прости, достала я тебя, да? Прости, Казак, знаешь, так устал на работе».

Вроде бы это то, что хотелось услышать, но это какой-то настоящей глубиной безопасности не прибавляет. Чего же в этом тексте не хватает?

Точного поведенческого альтернативного представления: как мне надо было тогда вместо того, чтобы на тебя кричать.

«Я понимаю, что мне надо было просто самому эти тапки молча собрать. Я понимаю, что мне надо было бы, наверное, прийти, самому ребёнку спать уложить».

Если человек говорит это, тогда слово «извини» даже уже не так важно. Если человек этого не говорит, то никакие самые цветистые извинения не подействуют.

Это надо сказать ребёнку

А чтобы это сказать ребёнку, надо сначала в собственном уединении это себе точно представить.

Пример: ребёнок в очередной раз разрисовал обои. Родитель уже объяснял, всё, накричал. Болезненная ситуация.

Потом пришёл в себя. И вот тут надо понять: если я считаю неправильным кричать, а я считаю неправильным кричать, а как же мне надо было вот тогда реагировать? Это надо точно себе представить.

Могут быть самые разные варианты: обклеить эти обои ватманами, махнуть заведомо рукой на эти обои, какие-то ещё варианты. Это себе представить и об этом ребёнку сказать:

«Санька, прости, мне очень жаль, что я сорвался. Знаешь, у меня есть свои сложности. Только не объяснять это как ‘на работе достаёт’ — это неправда. У меня есть свои сложности. Я понимаю, что мне надо было просто дать разрешение — рисуй, сколько хочешь».

Правила и границы: как их устанавливать

Но ведь всё равно нужны какие-то границы? Если с обоями — ремонт сделали, вложили 3 миллиона, не готова, чтобы ребёнок рисовал на стене.

Понятно, надо искать выход из этого положения, но попытка ребёнка наказывать и кричать таким выходом продуктивно не будет.

Надо какую-то стену придумать с меловой доской, зону какую-то определить и эти правила заранее обговорить с ребёнком. Ведь ребёнку же тоже важны правила и границы — что можно, что нельзя. Или нет?

Правила нельзя постулировать

Колмановский: эти правила и границы нельзя постулировать, о них нельзя договориться.

Все на свете знают Уголовный кодекс, и все на свете его нарушают. Все на свете знают элементарные правила общежития, и все на свете их нарушают.

Сами по себе формулировки и даже определённое оговорённое наказание за их нарушение никого не ориентируют правильно.

Все эти люди соблюдают или не соблюдают какие-то нормы не в силу своей информированности и не в силу своей запуганности, а в силу своего сиюминутного эмоционального состояния. Чем оно более напряжённо, тем труднее человеку соблюдать эти пресловутые границы.

Что тогда делать

Примером показывать? Что конкретно в какой ситуации? Понятно, десятилетний ребёнок не будет рисовать на обоях, маленький — будет сколько угодно. И пускай, ему надо заранее обеспечить такую возможность, чтобы это было не в ущерб дизайну.

Но есть же правила, которые касаются безопасности: ставим на окна стопоры, полки закрываем, розетки закрываем. Но тем не менее следим за детьми, если они маленькие, что-то пытаемся объяснить: нельзя на дорогу выбегать, нельзя кошачий корм есть.

Две разные родительские активности

Колмановский: сейчас описаны две совершенно разных родительских активности.

Одна — добиться того, чтобы ребёнок не ел кошачий корм объяснением, чтобы он не выбегал на проезжую часть информацией.

Другая — мы следим за этим.

Все эти сюжеты — это предмет нашей организационной физической ответственности. Нельзя говорить ребёнку: «Не выбегай на проезжую часть», — и убрав руки, смотреть: выбежит или нет. Конечно, нет.

У ребёнка не должно быть такой возможности. Кошачий корм должен быть ему физически недоступен. Это не вопрос границ и правил.

А соблюдение режима?

Это тоже получается родительская задача. Конечно, да. И очень травматично для ребёнка, если родители ожидают, чтобы он после десяти повторений (сколько кому лет) сам придавал значение этим рамкам.

Получается, родители всё равно его направляют? Мы не направляем, мы прямо его заставляем.

Содержательное принуждение vs наказание

Но есть большая разница между тем, что психологи называют содержательным принуждением в одном случае и наказанием в другом.

Пример: режим дня, трёхлетний ребёнок заигрался уже очень поздно, уже он не понимает, чего ему плохо, уже пошёл в разнос.

Вариант 1: Вытащить за шкирку в ванную комнату. Понятно, каким текстом сопровождается этот крёстный путь.

Вариант 2: Его насильно за то же шкирку тащат. Он упирается, он в истерике, тащут — и утешают по дороге всемерно. И утешают не технически, а потому что его правда жалко, если есть у родителя ресурс в этот момент.

«Санька, понимаю, как лакомо. Знаешь, я, наверное, сам бы заигрался. Но точно пора».

До какого возраста содержательное принуждение

То есть эти границы, режим родители всё равно удерживают. Это родительская ответственность. Не передаём до какого-то возраста, пока ещё сохраняется возможность этого содержательного принуждения.

Трёхлетнего и пяти-шестилетнего ещё можно, десятилетнего уже точно нельзя. А дальше между ними очень размытая граница. Как любая граница, если на неё смотреть в микроскоп, становится расплывчатой. Но она определяется уже каждым конкретным состоянием ребёнка.

А за подростками?

Ведь за подростками тоже надо следить. Если в час ночи они ложатся спать, а завтра в 7 утра вставать в школу, это несёт последствия: не высыпаются, спят в школе, невнимательные. Это тоже родители должны напоминать: ложись спать?

Нет, нет, потому что это не работает.

А что делать? Как?

Понимаете, если к этому подростковому возрасту не накоплен вот тот самый содержательный канал общения, то организационно-физические ситуации уже точно уплывают из рук родителей.

Поэтому так важно схватиться не в 14-15 лет, а в пренатальном периоде.

А в 14-15 лет, как бы родители себя до сих пор ни вели, этот поезд уже точно ушёл. Если родители пытаются в догонку всё-таки ребёнка как-то контролировать, как студента, переехавшего в собственную квартиру, это развивает только протест, только уводит его в подполье. Он будет всё равно под одеялом читать и ждать, пока родители заснут, и опять включать компьютер.

Что тогда делать?

Понять, что это очень травматично, очень болезненно родителю — беспомощно наблюдать, как мой ребёнок до 3 ночи играет в компьютер.

Но оказывается, попытки наорать, в который раз объяснить, что «ты же не выспишься» и так далее — это уже много раз поставленный опыт, уже получен вот этот результат.

И первое, что надо делать, — не искать возможности как-то хитромудро повлиять на ребёнка или ставить блокирующие программы. Если это сработает, очень хорошо.

А долго, трудно, это не быстро, но фундаментально что-то делать с моей родительской протестностью, с моей родительской назидательностью. Она довела моего ребёнка до этого состояния. И если я с ней не справляюсь, она продолжает усугублять его проблему.

То есть ждать осознанности в таком возрасте, в принципе, утопия? Чтобы они там сами в 9 ложились спать?

Ждать осознанности от человека — утопия в любом возрасте. Если этой осознанности нет в тридцати-, сорокалетнем человеке, бессмысленно её от него ждать.

Что значит ждать? Говорить ему или хотя бы думать: «Ну вот хорошо, что там было детство, но сейчас же это уже взрослый человек, как ты не понимаешь?» С этих детских пор меняется только паспортный возраст.

А вот эта внутренняя судорога, которая его в детстве свела — что я какой-то не такой, плохой, неправильный, — и потребность заглушать этот дискомфорт внешним комфортом (компьютерной игрой, сладостями) — они сами по себе никуда не деваются.

То есть наши дружеские отношения, хорошие отношения — это практически лекарство от любых ситуаций, превентивная мера?

Не от любых, но это то, что от нас зависит, то, что мы можем как родители контролировать.

«Хочу» и «надо»: ложный выбор

Ещё один любимый вопрос. Многие родители говорят: «Нет слова ‘хочу’, есть слово ‘надо'». Когда ребёнок чего-то не хочет, таким образом заставляют делать то, что надо — от чистки зубов до ходьбы на секцию.

Как найти баланс между «хочу» и «надо»? Если сказать ребёнку: «О’кей, мы будем делать только то, что ты хочешь», вряд ли он будет ходить на секцию, к репетитору, на соревнования — это какое-то усилие. А я хочу есть мороженое и смотреть мультики целый день.

Нет никакого баланса

Колмановский: нет никакого баланса. Мы не ограничены таким грустным выбором, и мы не должны выбирать между двумя неправильностями.

Все диалоги с ребёнком в любом сюжете должны быть содержательными, не воспитательными, а содержательными.

Инструмент «180 градусов»

Ещё раз, потому что Колмановский хочет отпустить не только с рыбой, но и с удочкой.

Женщина говорит своему мужчине: «Что-то мне не охота сегодня идти, не знаю, на йогу». Он говорит: «Милочка моя, ну есть такое слово — надо».

Представьте себе, что он так регулярно с ней разговаривает. Это что-то точно неуместное в наших отношениях. Значит, это ровно так же неуместно в отношениях с ребёнком.

И это вовсе не означает попустительство, вседозволенность, дистанцированность. Конечно, нет.

Для чего надо, чтобы ребёнок ходил на секцию

Почему надо, почему важно, чтобы ребёнок ходил в эту спортивную секцию или в эту музыкальную школу?

Для того, чтобы у него развился интерес и удовольствие от той или иной активности, чтобы он начал чувствовать свою пластичность или как у него хорошо получается танцевать, или удовольствие от звучания музыки в его пальцах.

А это очень важно взять в голову. Казалось бы, банальная вещь, но на самом деле мы в ежедневном общении с ребёнком движимы этим самым очень бессодержательным, травмирующим «надо».

Почему надо? Если это надо просто ради последовательности, это же точно отобьёт у ребёнка вкус к тому или другому.

Как выбирать секцию вместе с ребёнком

Что значит, что это не должно быть вседозволенностью? Мы должны эту секцию выбрать вместе с ним. Действительно вместе с ним.

«Хочешь походить на борьбу?» — «Ой, хочу». — «Здорово. Но знаешь, там будут упражнения, там будет иногда скучно, иногда даже, может, немножко больно».

Если ребёнок отпрянул — ради бога.

А вот если он согласился, походили, через три занятия он говорит: «Ой, нет, правда, трудно, тяжело», — «Знаешь, давай ещё раз-два сходим». Это часто бывает такой трудный старт.

Если останется неприятность, мы уйдём. Это должно быть правдой, а не обещанием купить потом выпрошенную игрушку.

И тогда ребёнок действительно:

• Во-первых, есть вероятность, что он действительно там зацепится.
• Во-вторых, почувствует, что на него реально не давят.
• В-третьих (что ещё родителей часто пугает), что ребёнок начинает и бросает, начинает и бросает.

«Начинает и бросает» — это нормально

Когда 15 секций уже испробовали.

Это очень благотворный перебор. Это ребёнок нащупывает своё. Когда он нащупает, почувствует, что своё, он этого не бросит.

То есть просто терпеливо перебираем?

Терпеливо так, чтобы ребёнок не чувствовал нашей даже хорошо спрятанной досады.

Ещё надо научиться прятать досаду?

Да, надо научиться прятать досаду. И чем больше ты стараешься с этим справиться, тем меньше ты её испытываешь.

Что дальше: интеграция принципов в жизнь

Все эти принципы, о которых говорил Александр Колмановский, сводятся к нескольким ключевым идеям, которые можно начать применять уже сегодня.

Главный инструмент: «180 градусов»

В любой ситуации, когда вы не знаете, как правильно поступить с ребёнком, задайте себе вопрос: «Как бы это было по отношению ко мне?» Если бы мой друг, партнёр, коллега так со мной поступил, как бы я себя чувствовал?

Этот инструмент работает всегда:

• Платить ли за оценки? Как бы вы отреагировали, если бы муж платил вам за вымытую посуду?
• Давать ли карманные деньги? Как бы вы чувствовали себя, если бы партнёр говорил: «Я тебе всё обеспечиваю, зачем тебе деньги?»
• Как реагировать на ошибки? Когда вы сами ошибаетесь, чего вы хотите — критики или сочувствия?

Работа между моментами

Не ждите, что в моменте, когда накрывает, вы сможете среагировать правильно. Главная работа происходит между этими моментами — когда вы в спокойном состоянии возвращаетесь к ситуации и анализируете:

1. Как бы я хотел среагировать?
2. Что бы сделал человек, свободный от своих травм?
3. Как бы я среагировал, если бы это был мой друг, а не ребёнок?

Каждый раз, когда вы это делаете, вы тренируете навык. И постепенно стрессоустойчивость растёт.

Модель дружбы как путеводная звезда

Держите в голове эту модель как эталон. Не как идеал, который невозможно достичь, а как ориентир. Мы не сможем быть идеальными родителями, но мы можем стремиться к тому, чтобы ребёнок чувствовал себя с нами так же безопасно, как мы чувствуем себя с хорошим другом.

Содержательность вместо назидательности

Всегда стремитесь к содержательному диалогу. Не «надо, потому что надо», а «давай разберёмся, для чего это». Не «все так делают», а «вот почему это интересно или полезно».

Содержательность — это когда вы реагируете не на поведение («как ты себя ведёшь!»), а на состояние («тебе, наверное, сейчас трудно»).

Извинения с альтернативой

Если вы сорвались, извинитесь. Но не просто «прости», а «прости, я понимаю, что мне надо было сделать вот так». Тогда ребёнок видит не только ваше раскаяние, но и ваше понимание, как можно было поступить иначе.

Просьбы вместо требований

Помните: просьба несёт в себе возможность безопасного отказа. Если вы просите ребёнка помочь — это должна быть реальная просьба, не манипуляция. И она должна быть сюжетно честной — то есть вам действительно трудно, а не вы улучили момент приобщить его к труду.

Школа — не ваша война

Экранируйте ребёнка от школьного стресса. Не становитесь проводником оценочности и давления. Дома ребёнок должен чувствовать безопасность и принятие.

Если учитель вызывает и жалуется, помните: мотивация к учёбе — это профессиональная ответственность школы. Ваша задача — чтобы ребёнок чувствовал вашу поддержку.

Принятие вместо условной любви

Никогда не платите за оценки, за помощь по дому, за «правильное» поведение. Деньги, внимание, любовь не должны зависеть от достижений. Ребёнок должен знать: он любим и принят просто потому, что он есть.

Осознанность растёт из безопасности

Не ждите осознанности от ребёнка любого возраста. Осознанность — не то, что приходит с возрастом автоматически. Это то, что вырастает из безопасности, из принятия, из возможности быть собой.

Чем больше ребёнок чувствует себя безопасно, тем больше у него ресурса быть осознанным.

Профессия и призвание

Не давите на ребёнка в выборе профессии. Пусть идёт в вуз широкого профиля, пусть пробует, ищет. Настоящее призвание редко находится в 17 лет. Чаще это процесс, который занимает годы. И это нормально.

Самореализация важнее самоутверждения

Растите ребёнка не успешным в глазах общества, а счастливым в своих глазах. Человек, занимающийся тем, что ему действительно нравится, даже за меньшие деньги будет счастливее человека, который зарабатывает миллионы в нелюбимом деле.

Ваша главная задача

Ваша главная задача — не воспитать гения, не вырастить миллионера, не добиться идеального поведения. Ваша главная задача — стать ребёнку настоящим другом. Другом в самом простом, человеческом смысле этого слова.

Когда это удаётся, всё остальное — осознанность, мотивация, развитие — приходит само. Потому что ребёнок, который чувствует себя безопасно и принято, имеет ресурс расти, развиваться, искать своё.

Это долгий путь. Это не четыре шага к успеху. Это ежедневная работа с собой, со своими реакциями, со своими детскими травмами. Но это единственный путь, который действительно работает.